no КАРТОН aloud

Still your passenger.

Sat, 10 Feb 2007 23:55:10 GMT

Ночь. В тесном помещении сильно накурено. В потертом кресле из кожзама сидит человек. Он откинулся назад. Он в наушниках.
Here I lay...
Если подойти к нему сзади и прислушаться, то различить можно только треск.
Just like always...
Глаза человека закрыты, но губы шевелятся.
Who cares what's behind...
Пальцы человека лежат на подлокотниках и еле заметно подрагивают.
Still your passenger...
Лицо человека искажает гримаса. Это мольба.
This time won't you please...
И вот человек уже сорвался. Он бъется в кресле, прижимает наушники к ушам и кричит.
Drive faster!
На серой груди его мокрые пятна.
Let the whole world look in...
Белые пальцы впиваются в кожзам.
Who cares who sees anything?
И проступает на правом предплечье рисунок.
Cool night air is curious...
Иероглиф Инь.

Ночь. В тесной комнате слышно только дыхание и тиканье часов.
Drop these down...
На кровати спит человек. Он улыбается во сне.
To cushion your needs...
В свете Луны на левом предплечье человека проступает рисунок.
Take me around again...
Иероглиф Ян.

Выделенный текст - строки из песни Deftones "Passenger"

Ну вот...

Sat, 20 May 2006 13:05:17 GMT

Когда появились первые условно платные аккаунты, в ЖЖ возникла достаточно большая волна протеста и порицания. Мол, "продались за 15 картинок"...
Говорят, что в некоторых сообществах "15 картинок" трансформировались чуть ли не в "30 тетрадрахм"...
Лично мне об этом ничего не известно.
Среди моих ~~реал-~~ и ~~виртуал-~~ френдов тоже было несколько человек, добровольно-~~принудительно~~ перешедших на условно плантный аккаунт. Глядя на преображения их журналов, я, на самом-то деле, ни о чем не думала. Не хвалила, не порицала. Но и ничего не делала...
А вот сегодня что-то ~~сдвинулось~~ перемкнуло в моем воспаленном мозгу и я сама сделала ЭТО.
Хвалите. Порицайте.

Ключи

Thu, 20 Apr 2006 09:43:37 GMT

Неужто это свершилось? Я слабо верю в это и, как в первый момент, снова и снова запуская пальцы в карман и нащупывая там вполне реальные щербатые плоскости металла, чувствую дрожь по позвоночнику.

А еще я чувствую горечь… Сейчас, когда ты наконец сделал это, я до конца все понимаю: мне всегда хотелось этого, неосознанно, я поступала и думала, говорила и прощала только ради этого. Мне казалось, что вот оно – неоспоримое доказательство моих прав на тебя, притязаний и уз. Я жаждала этого признания, но ты постоянно выбирал кого-то другого. Я бесилась и ревновала, но не тебя, а их…
Твои ключи. Выпрошенные на какие-то три-четыре часа по совершенно пустячному поводу, они легли в мою ладонь и ужалили самолюбие…
«Оставь их себе…»
Наконец-то.
Я готова была прыгать от радости и плакать навзрыд одновременно.
Вот как… Для тебя ничего не значит…
Ты буднично чмокнул меня и подтолкнул к открывающимся дверям общественного транспорта.
«Езжай!»
Всю дорогу я не выпускала их из рук. Не верила. Летела по кварталу к старым дверям. Ковырнула один замок, второй…
Я бессчетное число раз видела, как это делают другие. Теперь моя очередь. Теперь я.
Точно так же, как и до меня, открылись двери. И комнаты смотрели на меня равнодушно – очередная…
Я вытащила ключи из скважины и, боясь нанизать на свою собственную связку, опустила их в карман джинсов.
Я дождалась тебя.
Я попрощалась и ушла домой, а ключи остались у меня. И ты ничего не спросил, и я ничего не сказала. А теперь вот смотрю на них и знаю, что все. Что я выросла из шуточной борьбы в песке, из поцелуев в подъезде, из трехдневных марафонов, из встреч за спинами, из двуголосья, из истерик ревности, из собственной памяти.
Я получила от тебя последнее, что ты мог мне дать – ключи от твоего дома. И теперь мне больше ничего от тебя не нужно. Прощай.

Дождевые черви

Fri, 14 Apr 2006 14:58:02 GMT

Во время весеннего дождя мне неистово хочется летать, потому как касаться ступнями грязной и мокрой земли нет никакого желания.

Ощущаю себя кошкой из пыльного повала, которую спугнул случайный бродяга, занявший ее место среди сломанных стульев, дотлевающих диванных пуфов, кусков проволоки и облаков пыли, немедленно повисающих в тухлом воздухе даже при повороте головы. До зевоты ломит скулы от перспективы замочить сухие и относительно чистые лапы в этой противной весенней мокроте пополам с гноем осенней листвы, но остаться уже нельзя…

Меня, точно так же, как эту кошку, суровая необходимость выгоняет на мокрый асфальт, запятнанный прошлогодними листьями и мертвыми тельцами дождевых червей. Они растоптаны, растерты, разрезаны и растерзаны обувью людей, прошедших этот квартал до меня и превративших пасмурный асфальт в братскую могилу осклизших веретенообразных тел. Те же из кольчатых комков живущей материи, что чудом остались живы или только-только проросли живым шевелящимся мицелием из насквозь промокшей земли ближайшего газона, отчаянно и бессмысленно ползут наперерез безжалостному и равнодушному к ним потоку Homo sapience sapience и погибают. Люди, спешащие по своим делам даже не замечают, как из-под их ботинок, туфель, сапог и кроссовок, из-под их танкеток, платформ и каблуков выстреливает розово-серая кашица из мышечных волокон, кишок и слизи, а на том месте, где только что находилась их ступня в холодной дождевой воде расползается очередной отпечаток смерти…

Я наблюдаю за этим непроизвольным геноцидом, стоя под аркой собственного дома, и словно смотрю фильм…

По улице идут двое: невысокий коренастый мужчина с усами «щеточкой» в черной кожаной кепке, на которую натянут насквозь мокрый капюшон черной ветровки, и девочка семи-восьми лет в розовой курточке и под розовым зонтиком в виде кошачьей головы. Мужчина держит девочку за руку и слова его, обращенные к розовому личику ребенка, тонут в лужах рева автомобильных тормозов и низком рокоте дождя.

Что-то не так в их силуэтах… Я присматриваюсь к ним внимательней и замечаю, что из обоих их тел, одежды и волос торчат фосфоресцирующие нитки, которые ветер судорожно рвет во все стороны.

Когда эта пара проходит мимо, я в ужасе замечаю, что это вовсе не нитки…

Это полупрозрачные, светящиеся изнутри веретена кольчатых дождевых червей! Мой ошалелый взгляд судорожно перепрыгивает вниз на их ступни…

Старые черные ботинки с неуклюжими стертыми носками и светло-желтые миниатюрные сапожки из тонкой кожи… Вот под подошву правого мужского ботинка попадает очередное веретено мышц и через секунду оно уже растерто в тонкую грязную пленку слизи между шершавым старым полиуретаном и мокрой теркой асфальта. В тот момент, когда подошва вот-вот оторвется от асфальта, сквозь нее проходит маленькая молния, которая тут же принимает форму только что раздавленного червя. Эта извивающаяся игла стремиться вверх по спирали, добирается до туловища и начинает активно буравить плоть как влажную землю. Я перевожу взгляд на лицо мужчины: он слегка поморщится, но почти сразу же улыбается девочке, перепрыгивающей через очередную лужицу. С девочкой творится то же самое – каждый раздавленный ею дождевой червь становится тонким блестящим буром, погружающимся миллиметр за миллиметром в ее недоразвитые ткани.

Я провожаю их взглядом до поворота. Я внезапно понимаю, почему умирают люди. Они умирают тогда, когда в их телах нет места больше для дождевых червей, которых они раздавили. С каждым годом, с каждым дождем, с каждым шагом дыр в них все больше…

Когда человек умирает, его прах возвращается в землю, и все эти веретенообразные молнии снова становятся дождевыми червями, чтобы во время ближайшего дождя вновь проделать свой бессмысленный путь через асфальтовые кладбища от одного газона к другому…

Мне страшно. Я жмурюсь из всех сил.

Дождь продолжается. Я понимаю, что опаздываю, поэтому срываюсь с места и мчусь к тому повороту, за которым некоторое время назад исчез усатый мужчина с розовой девочкой.

За углом, найдя место посуше, я торопливо вытаскиваю из помятой пачки предпоследнюю сигарету и выковыриваю из переднего кармана джинсов зажигалку. Порядком замерзшие пальцы не хотят гнуться, и я роняю зажигалку в лужу под ногами.

Нагнувшись, я вижу, что из-под моего ботинка безвольно торчит кончик веретенообразного тельца….

Кончиками пальцев я вылавливаю из лужи безнадежно промокшую зажигалку и снова роняю ее в лужу – мою правую ладонь насквозь прошила полупрозрачная извивающаяся молния…

Аттавистический альтруизм

Thu, 13 Apr 2006 12:46:11 GMT

Безвоздмездные старания увенчиваются, как правило, фатальным фиаско. Как-то резко чувствуешь горечь в гортани. Перестаешь понимать, кто, когда и как допустил постыдный промах. Трагедии трудодней, проведенных в бесконечном безделье. Что ты скажешь, совесть? Где, гордость, твои шаловливые шпаги?
Молоко молчания. Остается осторожно повернуться к сырой стенке и бесформенной грудой трясти тусклыми плечами, плача и ожидая возвращения палачей.
Озноб, остервенелый озноб пальцев по покрытой полиэтиленом клавиатуре. День и ночь в одном обезумевшем окоеме.
Аттавистический альтруизм - море тоски, мало танцев. Пусть хоть на цыпочках, хотя упомянутые утомительно-унизительны. Бред, беспечность беды, важность вызовов вниз. Терпение траура к глупой горести. Пусть просто простит проституированную портовую профуру первенец плоти, а она себя давно уже простила...

Пробное...

Thu, 13 Apr 2006 11:17:43 GMT

Я становлюсь на ноги. С трудом...